“Я опоздал родиться”. Опоздал?

Ну почему же я, несчастный Моцарт,

страдать все время должен от того,

что некто, именем Антонио Сальери,

успел родиться раньше на шесть лет.

Ведь он же пустоцвет, ведь он же бездарь?

"Волшебную" мне "флейту" освистали…

Тупицы, бездари! Ну, а его пустые побрякушки

успех имеют громкий… У кого?

У публики тупой, что в музыке не смыслит ничего!

И все – ему. И деньги, и монарха благосклонность, и слава, слава…

 Директор оперного театра! Вот и капелла придворная его…

А мне, что мне, свист публики - и только?!

Я опоздал… Но почему же опоздал? Ведь и отец мой, Леопольд, он сделал все, чтоб я сумел нагнать. Учил меня, страдал, ночей не спал. И выучил, сумел. Ведь в возрасте я шестилетнем давал концерты и в империи Австрийской, в Германских княжествах, во Франции, на Альбионе даже... Играл я, музыку писал, и дни и ночи я сидел за клавесином. И что ж? Каков мой титул? “Ученой обезьянкой”, не больше и не меньше, назван был – и только… О почему, ну почему, никто не видит, что я гений?! Ну, разве просто так не видно сразу, что лучше музыки моей никто не сочинял еще? Что лучший я, что Богу равен?

Еще и в плагиате обвиняют. Смешно! Ведь я могу сыграть мелодию любую наизнанку, иль вывернуть симфонию любую хоть задом наперед. Да я вниз головой сыграю! Но - становлюсь я в их глазах презренным акробатом, не более. Как шулер, мол! Сжигаю свой талант… О, здесь-то мой талант все признают - мол, тратит он талант на развлеченья, пьет. И что забыл искусство ради дам. Все это ерунда!

А, может, впрямь всему виной Сальери? Ведь если бы не он, то мне б сейчас рукоплескали, мои лишь оперы звучали бы везде и всюдуј Да что там говорить! Моей капелла б стала, и моим театр, и был бы я придворным музыкантом. И деньги, были б деньги у меня! И слава!! Женщины, в конце концов!!!

Но что же делать? Ведь Сальери, хоть старше он меня, здоров, как дуб и крепок. Не слишком много пьет вина, и с девками распутными гулять не любит. И проживет, видать, еще не мало. Вот кабы смерть его прибрала чуть пораньше… Но - как? Случайность? Нет, случайности бывают лишь типа одного – когда теряешь сам ты кошелек, или любимая тебя бросает. А этот будет жить! И жить богато… Мои деньжата получая, заняв то место, что моим должно бы быть. И тратя деньги те, что мне предназначались, обидно мне! Особенно!

Нет! Я сам, я сам, своею собственной рукою должен… Но что? Дуэль? Нет, стану я посмешищем, не боле! Тогда нанять убийцу? Так где же деньги взять, ведь душегубу надо заплатить? Так что же?! Сам…

Я сам. Но это – сказать лишь просто. Как? Удар из-за угла? Ну да… Ведь посильней меня, проклятый он, придворный капельмейстер. Опять же – драка и возня. Кровь… А потом убийцу сыщут! Нет, надо так, чтоб – наверняка, и риску не было б, и шума. Вот – заболел нежданно, да помер, и врачи бессильны были…

Так значит – яд. Ну, что ж, не первый я, и не последний, уж точно, кто к средству верному прибегнуть рискнул. И яд ведь есть, надежный яд, достался мне давненько, но – до сих пор силен. Он действует не сразу, мой милый яд, на ужин принятый, лишь к ночи к смерти он приводит. Без вкуса и без запаха, испил – и не заметил!

Что ж, решено? Что решено?! Убийцей стать? Позор? Но почему ж… Когда других путей Судьба мне не дала. Нет, нет, не так – я лишь Судьбы предначертанье. Но – страшно мне.

Страшно мне? Вот, вот! Доколе буду я лишь жалкой тварью, Судьбою понукаемой и битой? Да кто я, в самом деле? Игрушка ли Судьбы, или ее я Повелитель? Да, стану я Судьбой повелевать! И будет все у ног моих. А сделать-то всего – подсыпать яду другу… Другу? Да он не друг мне, нет, он враг, а враг достоин смерти! И только так…"

- Ведь мы с тобой друзья, Сальери?

- Конечно же, друзья!

- Ты - лучший друг мне, только ты, лишь музыку мою ты - понимаешь!

- Но, почему же, и другие, многие другие…

- Ты - мой учитель!

- Брось, Моцарт…

- Нет, послушай, - садится за клавесин, играет, - не будь тебя, не слыша оперы твоей, такого б я не написал!

- Ну, моего здесь - ничего, или почти что ничего!

- И все ж тебе я благодарен.

- А я тобою восхищен, ты гений, Моцарт! Как я горд, что ты мой друг!

- Да брось, смущаешь ты меня!

- Нет, правда, горд… И двери дома моего распахнуты тебе всегда, дружище!

- Послушай, раз уж мы друзья, пора нам выпить так, как пьют друзья…

- На брудершафт? Пожалуйста, я буду рад, сейчас нальем бокалы мальвазии сладчайшей… Вот этот - вот, тебе, а этот - мне!

- Постой, сыграй сейчас мою любимую, ну, знаешь сам…

"Так, Сальери за клавесин уселся, бездарь, он думает, что нравится его набор нот жалких мне? Ну что ж, момент удачный, и вот он яд, а вот бокал. Густое красное вино, насыпал - и не видно! Теперь не ошибиться бы, хотя - все просто…"

- Всегда я рад сыграть тебе, дружище Моцарт! Давай же выпьем! - пьют, перекрестив руки, - Вот так, как настоящие друзья… Ведь знаю Моцарт, вот - меня забудут, а оперы твои, симфонии да пьесы, их сотни лет еще везде играть все будут!

- Да брось ты…

- Нет, я знаю! И “Реквием” - вершиной станет…

- Мой “Реквием”? Об этом рано говорить еще…

“Да, станет, станет, и как раз он вовремя готов к твоей кончине, счастливчик мой!”.

"А все же хитро я придумал. Скрестили руки, и бокалы – тоже. И яд подсыпал я себе, как будто, но потом, поскольку пили мы на брудершафт - попал бокал тот с ядом в рот Сальери. Как хитро! Взял бокал, что рядом, с ядом, перекрестили руки… Но! Постой, постой, ведь я же сам и пил, а не его поил. Пил из того бокала, что сам держал рукой. И сам же взял. Где? Да с собою рядом. И он был с ядом… Нет, не может быть! Так. Нет, все точно! Я выпил яд. Сам выпил я свой яд… Но что же делать?

Доктора! Врача немедля!

Как не идет? Но почему? В долгах я, нечем мне платить? Скажите – умирает. Пусть врач придет. Какой-нибудь! И пусть меня спасает. Холера, вы скажите, у него, быть может…"

Моцарт скончался в холерном бараке. Жена отказалась забирать и хоронить его. Такое ее посмертное отношение к гениальному композитору можно было отчасти понять. Ведь после смерти в доме Моцарта было найдено всего… 5 монет. Конечно, продать бы сейчас те монеты коллекционерам – и вдове бы хватило на безбедную жизнь. Но тогда – это была мелочь из мелочей…

Моцарт, Вольфганг Амадей (1756-1791) был похоронен в общей могиле. Рассказывали, что за его гробом шли пять человек, включая могильщиков… Слава пришла к нему позже. Громкая, всемирная слава, позволившая Амадею затмить всех остальных композиторов своего века, исключая, разве что, неожиданно открытого Мендельсоном в пыли архивов Иоганна Себастьяна.

А Сальери, Антонио прожил еще очень, очень долгую жизнь (1750-1825). Его путь был прям и прост. Именно он стал первым директором основанной в Вене Консерватории. Писал музыку, оставив после себя свыше 40 опер, работал над теорией композиции, учил детишек этому искусству. И – выучил! Ведь в числе его учеников, а их насчитывалось более шестидесяти, по классу композиции мы видим Бетховена и Шуберта!!! И, даже совсем дряхлый, успел он Листа поучить. Вот так!